Холмы Хатиодзи
В полчаса езды на запад от центрального Токио, среди зелёных холмов города Хатиодзи, стоит музей с именем горы. Токийский художественный музей Фудзи открылся 3 ноября 1983 года — и открылся так, как не открываются частные музеи: выставкой «Шедевры французского искусства», для которой Лувр и Версаль одолжили свои полотна учреждению, о котором ещё никто не слышал. Такого в музейной практике прежде не случалось.
Чтобы понять, как это стало возможным, нужно вернуться на девять лет назад — к встрече двух людей, у которых была общая вера в то, что искусство должно быть доступно каждому. Дайсаку Икеда — третий президент буддийского движения Сока Гаккай и основатель международной ассоциации SGI, человек, который ещё в 1961 году говорил о мечте построить музей мирового уровня, — в 1974 году принимал в Японии «Мону Лизу». Это была одна из самых редких поездок картины за всю историю Лувра: полтора миллиона человек простояли перед ней по десять секунд каждый. Вместе с ней в Японию приехал Рене Юиг, хранитель живописи Лувра — тот самый, кто в 1940-м спасал национальные сокровища Франции от нацистских грабителей. Юига глубоко впечатлила убеждённость Икеды в том, что лучшие произведения мира должны быть доступны как можно большему числу людей, — убеждённость, которую он только что видел воочию в этих бесконечных очередях. Из этой встречи выросли годы дружбы, изданный диалог «Заря после ночи» и, в конце концов, сам музей. Подготовка началась в 1981-м, два года шло строительство, и 3 ноября 1983 года здание открылось на территории кампуса Университета Сока — ещё одного проекта Икеды.
Теперь о том, чей это музей. Он частный — полностью: не государственный, не муниципальный, а принадлежащий движению Сока Гаккай, которое его и основало, и содержит. Коллекция собрана на пожертвования прихожан, экспозиция и выставки финансируются средствами движения — никакой налоговой поддержки нет и не было. Именно этим объясняется дерзость 1983 года: Лувр и Версаль одолжили шедевры не государственному учреждению, а фонду за религиозной организацией — и не прогадали. С тех пор двери музея переступили около девяти миллионов человек.
А у истории с «Моной Лизой» есть, как выяснилось, и московская глава — но о ней в своё время: впереди у нас разговор о России отдельный, и там она прозвучит как следует.
В фондах музея — около тридцати тысяч произведений: японское, восточное и западное искусство, живопись, гравюры, фотографии, керамика, лак, доспехи и мечи. В залах одновременно выставлено около четырёх тысяч — и уже сама разница между этими числами подсказывает, что музей Фудзи не витрина, а плавучий айсберг: большая часть его жизни всегда под поверхностью.
Европа: старые мастера
Самая старая работа в европейском зале — «Портрет Иоганна Фридриха Великодушного» кисти Лукаса Кранаха Старшего, 1533 год: темпера и масло по дереву, позже переведённое на холст. Саксонский курфюрст, защитник Лютера, изображён в диптихе — и в его лице есть что-то от иконы: суровое, фронтальное, без малейшего желания понравиться. Шестьдесят лет спустя — Венеция: Тинторетто, «Портрет коллекционера», 1560–1565. Человек у стола, а за его плечом в окне — замок Святого Ангела. И рядом Паоло Веронезе, «Мальчик и паж», 1570-е: холст в два человеческих роста, тоже переведён с дерева, — парадная венецианская величавость, где даже дети стоят как на приёме. А чуть в стороне — портрет Бьянки Капелло, великой герцогини Тосканской, кисти мастерской Алессандро Аллори: одна из самых notoriousных женщин Ренессанса, венецианка, ставшая женой великого герцога, — и её лицо в золочёной раме в японском пригороде Токио.
Семнадцатый век в Фудзи — это Голландия и Фландрия. Франс Халс, «Мужской портрет», 1633: проповеднику на картине семьдесят три года, и Халс писал его без всякой лести — с той живостью взгляда, которая и есть его фирменный знак. Ван Дейк — «Портрет Анны Карр, графини Бедфорд», 1639: женщина, родившаяся в Тауэре, — и провенанс картины, ведущий из замка Уоберн, ancestralного гнезда её семьи. И тихая пауза между портретами: Жан-Батист Моннуайе, «Цветы», XVII век — художник, которого Версаль звал «цветочным живописцем»; его букеты — придворный жанр, призванный намекать, что власть умеет не только воевать, но и цвести.
Восемнадцатый век — это Франция во всей её двойственности. С одной стороны — рококо: Буше, «Триумф Венеры», около 1745, полотно два на два метра, чей провенанс читается как список европейской истории — сэр Ричард Уоллес, Ротшильды, Метрополитен. С другой — скромный гений: Шарден, «Урок рисования», ок. 1748–1753, маленький интерьер, где ребятишки и учитель важнее всякой мифологии. Гварди пишет венецианские каприччио, смешивая реальные и выдуманные здания, Каналетто — Рим с площади Навона; Гейнсборо — «Дверь хижины», первую картину из серии о бедных у порога; Фрагонар — «Счастливую плодовитость», где руины античного храма нависают над идеальной семьёй по-русски, по-руссоистски счастливой.
И в самом конце этого коридора — Элизабет Виже-Лебрен, «Портрет принцессы Елизаветы», 1782. Елизавета — сестра Людовика XVI, та самая мадам Елизавета, которая отказалась бежать из Франции и в 1794 году взошла на эшафот. Двенадцать лет спустя после этого портрета революция убьёт и королеву, и её сестру, а сама Виже-Лебрен бежит из страны. И тогда — через пять лет после эшафота — на авансцену выйдет тот, кто объявит порядок восстановленным, а себя — императором. Вот здесь, на стыке этих двух залов, и начинается наша «воля к образу».
Европа: воля к образу
Европейская коллекция XIX века Фудзи начинается с власти. В зале — портреты Наполеона, и не просто портреты, а следы целой индустрии образа: «Первый консул Наполеон» кисти Антуана-Жана Гро, около 1800–1804 годов, холст, масло, 231 × 158 см. А рядом — «Бонапарт, переходящий через перевал Сен-Бернар» мастерской Жака-Луи Давида, 1805 год.
Обрати внимание на слово «мастерская» — оно здесь не оговорка и не дефицит оригиналов. Образ Наполеона прижизненно тиражировался мастерскими, как икона по образцу: заказ повторяли для дворцов, церемоний и грамот. То есть музей Фудзи хранит не копии, а следы самой системы, в которой власть производила собственный образ. К этой же индустрии относится и «Портрет Наполеона I» Робера Лефевра, датированный просто «XIX век», и портрет Жерико «Генерал первой империи атакует врага», около 1810 года — этюдный холст двадцатилетнего художника, писавшего наполеоновских солдат ещё до того, как стали очевидны цена этой войны и её конец.
А в этот ряд вписан и Гойя — «Инфант Дон Себастьян Габриэль де Бурбон-Браганса», около 1815–1820. На портрете мальчик лет пяти: он родился в 1811-м, в разгар войны с Наполеоном. Младенец из разорённой страны — в раме рядом с портретами её завоевателя. Такое соседство не принято везти через полмира по случайности.
От власти и её цены европейский зал ведёт к свету. Дальше — Тёрнер («Хеллевоетслуйс; город Утрехт, № 64, выходит в море», 1832, куплена у самого художника в 1844 году), Делакруа с его «Арабами Орана» из североафриканской поездки 1832 года, Милле с «Пастушкой с гусями», Курбе, пишущий море по памяти, мастихином, из внутреннего изгнания, Мане, Сезанн, Писсарро, Моризо. И — Ван Гог: единственный его холст в собрании, «Хижина и копающая крестьянка», 1885, размером с тетрадный лист. Меньше, чем портреты императоров, в двадцать раз. Написан через месяц после «Едоков картофеля» — сам художник называл крестьянские дома «гнёздами людей». Здесь, среди бронзовых драпировок и государственных портретов, это маленькая хижина — самое тихое и, возможно, самое честное место в европейской половине музея.
А потом происходит то, на чём держится вся архитектура музея: Клод Моне, «Водяные лилии», 1908. И рядом ты вспоминаешь: в доме Моне в Живерни висело более двухсот японских гравюр. Моне заимствовал у укиё-э сам приём — часть вместо целого, кадр, вырезанный из потока. Европейский зал сам подводит тебя к японскому: тебе остаётся только перейти порог.
Япония: внимание к мгновению

Японская половина музея построена на другом законе. Здесь ничего не требует от зрителя — здесь всё рассчитано на того, кто сумел остановиться.
Гравюры укиё-э — это мир улицы, вырезанный в дереве. Окумура Масанобу, основоположник цветной гравюры, оставил лист начала 1740-х: куртизанка и её служанка, держащая письмо. Утамаро, около 1802 года, — «Моя клятва»: женщина перевязывает нитью собственное запястье, знак верности; в углу листа — мужские очки, в ту пору редкость, знак высокого статуса. Маленькая история о верности, отпечатанная в дереве — для того, чтобы её видела улица. Сяраку — гравюра 1794 года с актёром Итикавой Эбидзё в роли Такемуры Саданосина: художник проработал всего десять месяцев и выпустил свыше ста сорока листов, а критика его времени говорила: «Слишком правдиво… не протянет долго». Пророчество не сбылось: его десять месяцев живут уже двести лет.
Есть здесь и Хокусай — «Магазин Мицуи на улице Суруга в Эдо» из цикла «36 видов горы Фудзи», около 1830–1832. И вот деталь, которая открывается только вживую: гора на этой гравюре почти не видна. Хокусай отдал всю композицию витрине магазина и людям на улице — Фудзи здесь присутствует краем крыши. Ирония великого мастера: цикл называется «Тридцать шесть видов Фудзи» — и один из самых знаменитых листов о том, что гора есть, даже когда её не видно.
А рядом — Утагава Хиросигэ, «Хаконе. Вид на озеро», 1833–1834, из «53 станций Токайдо»: серия родилась из реального путешествия 1832 года по дороге из Эдо в Киото. И — ширма, приписываемая Таварая Сотацу: XVII век, золото, сосны и цветущая сакура. Сосна здесь — умение выстоять, сакура — женственность и краткость цветения. Диагональ зелени против золотого неба, мазок такой густой, что сакура становится рельефом. Не картина о природе — природа, остановленная в золоте.
И вот где два мира музея встречаются окончательно. У Давида Наполеон врезан в скалу истории — три имени, высеченные в камне перевала. У Утамаро женщина завязывает нить на запястье — чтобы клятву было видно. Оба действия — попытка сделать нечто неуловимое видимым. Только один врезает имя в камень, а вторая — нить в кожу. В этом, если хочешь, и есть вся разница между «волей к образу» и «вниманием к мгновению».
Русская линия
У музея Фудзи есть ещё одна история, которая для русского читателя особенная. В 2003 году, к двадцатилетию музея и трёхсотлетию Петербурга, сюда привозили «Девятый вал» Айвазовского — и Дайсаку Икеда, посмотрев на картину, написал стихотворение «Размышления перед картиной "Девятый вал"». А в январе 2008-го в Фудзи открылась большая выставка «Из собрания Государственного Русского музея»: 101 шедевр от второй половины XVIII века до первой трети XX — Репин, Шишкин, Ярошенко, Левицкий, Кустодиев; выставка обошла пять городов Японии и собрала около 550 тысяч посетителей.
И есть в собрании Фудзи ещё одна русская нить — тоньше, но ближе: «Портрет принцессы Юсуповой» кисти Виже-Лебрен, 1797. Татьяна Васильевна Юсупова, племянница Потёмкина, написана художницей в Петербурге — с подписью прямо на стволе дерева: «L. E. Vigée Le Brun, 1797, a St Petersbourg». Русская линия музея — не только выставки. Она буквально вписана в холст.
Честная оговорка
Книга «Музей Фудзи» из серии «Великие музеи мира» вышла в 2008 году — и, как любая популярная книга, местами передаёт атрибуции устаревшие. За годы сверки с музейной базой мы нашли это не раз: «Любовное письмо» приписано не тому Масанобу (Китао Масанобу родился в 1761-м и не мог гравировать в 1741-м — автор листа, Окумура Масанобу), «Женщины» — не Сюнсё, а его ученику Сюнсё, ширма Сотацу на самом деле не фусума, а бёбу. Это не позор книги — это свойство любой популярной книги: искусствоведение живёт, атрибуции уточняются. Музейная база — живая, и она же показывает, что часть коллекции постоянно в разъездах: несколько работ значатся «On loan» — на японских выставках. Так что фраза «зал меняется» — не фигура речи, а документальный факт.
Практическое
Адрес: 492-1 Yano-machi, Hachiōji, Tokyo. Официальный сайт — fujibi.or.jp (есть английская версия).
Выходной: понедельник (кроме праздников; тогда — вторник), а также периоды смены экспозиции.
Добираться: от станции Хатиодзи (JR, северный выход) автобусом Nishi-Tokyo до остановки «Сока-дай Сэймон Токио Фудзи Биджутсукан».
В музее: театральный зал, где проходят концерты и культурные мероприятия; ресторан — как раз то место, где хочется посидеть после осмотра; музейный магазин с литературой и сувенирами.
На Google Arts & Culture у музея есть онлайн-витрина: можно пройти по коллекции, не выходя из дома.
Вместо вывода
Музей Фудзи — это не «собрание шедевров». Это тридцать тысяч вещей, из которых четыре тысячи встречают тебя в залах, а остальные — работают: ездят по Японии, уточняют атрибуции, возвращаются домой. «Музей, создающий мосты», — говорит девиз. И мосты здесь двух родов: между Европой и Японией, между волей к образу и вниманием к мгновению. Стоишь у маленькой хижины Ван Гога, в двадцать раз меньшей, чем портрет императора рядом, — и понимаешь, что обе половины музея говорят об одном: о том, как человек пытается удержать мгновение. Один — с вершины горы. Другая — нитью на запястье.
Возврат к списку
Первая страница